Încă cîteva declarații de dragoste pentru CHIȘINĂU
CHIȘINĂU – 500Ce fac clasicii în parc,Noaptea, pe-ndelete? Stau cu taina la taifasȘi cu luna-n plete.Stau s-asculte sub copaciTimpul fără moarte,Timpul parcă slovenitDintr-o veche carte.Și văd surii cărturariVechile fundacuriAle tîtgului fundatIce de cinci veacuri.Văd cum vodă Ștefan celMarele pre numeStă în sceptru rezemat,Cunoscut de-o lume.Iar cu sabia la șoldGrig. Cotovschi pareA fi ca un Făt-Frumos,Precum stă călare.Că-i durată ca-n poveștiNoua-i ctitorie...Și dau clasicii în parcAltei cărți cetire.Liviu Deleanu (Kligman)
...Улицы моего детства! – сегодня вас не узнать, особенно ту часть Рышкановки, что граничит со Старой почтой и Вистерниченами. Карьер давно умолк, его уступы поросли травой, кустарники со склонов спустились и заполнили дно. Сгинула камнедробилка... На месте бывшего аэродрома – крупноблочные дома... Конец августа (или сентябрь?), в полдень Карьерная перекрывалась на время взрывных работ, с бешенным ревом мотокрад Гице проносился по узким улочкам – худой, в красной рубахе, - огибал холм, парил над окраиной, косил вороватым глазом. Под ним медленно тащилась повозка старьевщика, щедро набитая хламом переезжающих в новые дома жителей, на углу Крутой стояла другая повозка – уже керосинщика, колокольчиком оповещавшего о своем прибытии, - к нему с канистрами в руках спешила вся магала. Под горой у ворот базара стоял в круглых очках точильщик ножей в ореоле холодных искр, перед ним веером лежали кухонные ножи. И стороной, рядом с пугающей клеткой и клячей, тащившей скорбную фуру, шагал гицель (собаколов), ненавистный нам человек; и правда, во всей его фигуре, в повороте головы, в походке, в прищуре глаз и настороженности чувствовалась какая-то отторженность от остального мира, несовместивость с самой природой. Сейчас я думаю, что он был просто несчастным человеком, занимался малопочтенным ремеслом, вероятно, еще с довоенных лет (был он уже довольно стар), но в детстве скидок на обстоятельства не делаешь...Заасфальтирован базар возле Вистерничен, широкое шоссе выводит к Гидигичу, отжил свой век дощатый тир в древнем вагончике на ржавых колесах, оттдымила свалка, и снесены бадыги, где ранее «на вынос и в розлив» продавалась популярная «европейская смесь», отгрохотала и отпылила фура гицеля, - остался августовский свет, ветвистые орехи, ностальгия по детству, колокольный, каникульный дождь! Борис Викторов (Друкер)
DOUĂ LIREE noapte -n parc. Pustiu e și tăcere.Și picotă de somn castanii vechi.Și moare șoapta lor ca o părere.Dispar întîrziatele perechi.
Și numai doi poeți ce se-ntîlnirăRămîn de veghe-n parcul ațipit.Pe fruntea lor doar luna se prefirăCa un sonet de care ești răpit.
Privesc în jur și ochii lor scînteieCa doi luceferiVisători și treji.Ei merg încet, alturi, pe-o alee –Ai iambilor ne-noronații regi.
Ei sînt alături:Pușkin și-EminescuÎn noaptea asta tainică de mai.Și eu i-ascult și iar mă contopesc cuIspititorul, veșnicul lor grai.
Ba-l văd pe –Aleco, trist și singuratic,Ursit să-și poarte patul său pe roți;Ba luna-mi pare vatră de jăraticȘi mă salută plopii fără soț.
Aud un glas de zbucium dintr-odată:”Tovarășe, tu crede, va ieșiȘi ea , a fericirii stea curatăȘi visul nostru – l va înveșnici.”
Cînd lira lor zvîcnea de doruri plinăȘi jinduia în liniștea din lunciLa raza stelei care va să vină,Era robie încă pe atunci
”Zdobiți orînduiala cea crudă și nedreaptăCe lumea o împarte în mizeri și bogați!”Aud aceste rînduri ce-mi deșteaptăIcoana celor goi și oprimați.
În noaptea aste Chișinău-n floareÎi întîlni în tihna-ntregii firi.Și nu în vis,ci-aevea le răsareCurata stea a noii fericiri.
Iar eu le-ascult poveștile bătrîne,Din nou devin al stihului lor sclav.Aicea lira nordicăSe-nghînăCu lira dulce-a plaiului moldav.
Anatol Gujel, 1958.
ГОРОД – ИСТОЧНИК
Имя твоё означает «родник».Как ты родился? Как ты возник?В тихой долине речушки БыкаТихо журчала струя родника.
Зноем дышала над ней синева.Склоны холмов покрывала трава. Тихо стекала к речушке вода. Тихо спускались по склонам стада.Вот и источник. Вот и загон.Тёплая ночь опустилась на склон. Стыла меж звёзд одиноко луна. Звонко грустила свирель чабана.Глянь. Появились на склонов холмовБелые стены крестьянских домов. Где вы живёте? Хутор ваш нов... Там, где пробился к Быку кишинёв. И хуторок тот, где домиков пять, Стал Кишинёвом народ называть.Город родной мой, город – родник,С детства душою к тебе я приник,Сердце встревожила жизни струя, Так и родилась песня моя. Марк Волкомич. 1960