Знаменитая шутка – проверка на шовинизм (несколько адаптированная к региональным реалиям). Вот вопрос на засыпку: “Может ли президентом Румынии стать венгр?”

Как правило, отвечающие делятся на две категории: одни яростно отрицают такую возможность, другие толерантно возражают в том смысле, что венгры тоже граждане, и почему бы и нет?

Эминеску не был националистом. Националист не может стать поэтом, как анацефал не может заболеть шизофренией.

На самом деле и тот, и другой – шовинисты. Правильный ответ звучит так: “А какая разница, какой национальности президент?”

Шовинисту этот ответ непонятен и отметается с ходу, как абсурдный. Для шовиниста национальность имеет определяющее значение. Лучшие из шовинистов еще согласны “терпеть” и “проявлять толерантность” – но этот эрзац не может удовлетворить нормального человека. Что значит – “терпеть”? Грызть подушку по ночам и мечтать о ночи длинных ножей, как прыщавый семиклассник – о Маньке из пятого подъезда? Именно поэтому лично мне не нравится слово “толерантность”. Оно так же эффективно скрывает суть дела, как колпак ку-клукс-клановца – перекошенную потную физиономию.

Жалкие попытки возразить, что есть националисты, а есть шовинисты, не прокатывают – это жалкая попытка самооправдания для начинающего шовиниста. Различия между “хорошим националистом” и “плохим шовинистом” так же условны, как между неопытной б…ю и б…ю закоренелой.

“Преданность нации” неизбежно перерастает в “превосходство нации”. Попытка любить “все национальное и только национальное” оборачивается моральным крахом.

Вот типичный путь развития шовиниста. Сначала – “Да, это дерьмовая песня, но я ее люблю, потому что ее поют на моем языке, и никто чужой не смеет говорить, что это дерьмовая песня”. Однако при современных темпах взаимопроникновения культур насмешек со стороны “чужих” избежать не удается.

В результате субъект быстро звереет и переходит от обращенности в себя к обращенности вовне – попросту говоря, к агрессии и утверждению превосходства нации, как способа превентивно пресекать любую критику со стороны инородцев. Он, конечно, и сам понимает – что-то с этой песней не так. Но принципы заставляют его яростно отстаивать качество дерьмовой песенки, что в свою очередь, создает душевный дискомфорт.

Система, в которой гуляет по замкнутому кругу усиливающий импульс – вот что такое шовинизм с точки зрения механика. Уцелеть в этой системе можно, только полностью отключив мозг и замкнув на себя контакты “вход-выход”. Вот почему у шовинистов нет чувства юмора.

И именно поэтому, Эминеску, например, не был националистом. Националист не может стать поэтом, как анацефал не может заболеть шизофренией. “Румыны” и “Румыния” для Эминеску были синонимами (это и понятно, и вряд ли могло быть иначе в его тревожное время) – но любил он все же свою Родину, а не свою национальность.

Как всякий поэт, Эминеску не боялся жертв, и как всякий поэт, не был готов принести в жертву никого, кроме себя. Это разительный контраст с активистами “бессарабского румынизма”, которые готовы принести на “алтарь румынского духа” сколько угодно жертв (не подразумевая себя, разумеется, ведь иначе кто будет приносить жертвы к алтарю?)

В этом объяснение стремительной фашизации, которая происходит с адептами движения Basarabia Pamant Romanesc. У них отсутствуют моральные авторитеты, и опираться им приходится на авторитетов исторических.

На их сайтах упоминаний об Антонеску и вождях Железной гвардии тотально больше, чем упоминаний об Эминеску и Штефане чел Маре. Они подспудно чувствуют: что-то с Эминеску не так, какой-то он не совсем “наш” – но списывают это на рефлексию и неуверенность в себе, свойственные гнилой интеллигенции. Для них Эминеску – не поэт, а бронзовый памятник, к которому можно носить букетики, перевязанные трехцветной ленточкой. Мертвый Эминеску им куда удобнее, чем Эминеску живой.

Живого Эминеску они бы повесили на первом попавшемся фонаре. За недостаточную преданность и отсутствие восторженности в мыслях.